Еще раз о «левом» антикоммунизме.

Автор: Редакция от 24-06-2016, 17:29

Еще раз о «левом» антикоммунизме.Роман Осин.

Или за что мы презираем «левых» антисоветчиков

В последние годы мы много писали о разного рода антикоммунистах, которые, маскируясь под «советских», вытравливают из него все советское по существу, оставляя лишь красноватые «иконки» в виде ностальгии по советскому прошлому, но совершенно бесполезные в революционной борьбе за советское будущее. Представители этого политического спектра, как правило, не называют себя «левыми», но усиленно позиционируются «советскими». Но есть и другие антикоммунисты, которые не отрицают свою антисоветскость, но позиционируют себя «левыми».


Подобных деятелей часто называют «леваками», благо, если исходить из ленинских критериев «левизны» (http://www.krasnoetv.ru/node/13671?withThread=01 ), то они тут явно не вытягивают. О представителях данного спектра «левых» мы и поведем речь в нашей статье.

Леваки всегда пытались строить из себя «интеллектуалов», обвиняя коммунистов в «косности», «твердолобости», «догматизме» и вообще отсутствии настоящего «критического мышления». Ознакомление с работами некоторых теоретических авторитетов этой публики (Э. Фромом, Г. Маркузе), откровенно говоря, не произвело на нас особого впечатления (в этом смысле советская ортодоксальная философская школа в лице таких представителей как Э.В. Ильенков, М.А. Лифшиц, Р.И. Косолапов и другие марксисты стоит на много голов выше так называемых леваков-«неомарксистов»). Ознакомление же с уровнем предлагаемых для разбора леваков и вовсе убедило нас в полной несостоятельности подобных «левых» как в теории, так и на практике.

Такие «левые» любят позиционировать себя поборниками «социализма», «власти трудящихся», «самоорганизации» и прочих красивых слов. Они дружно заявляют, что они против либерализма и за социализм и иногда даже ведут реальную борьбу по организации рабочего класса, за что им, конечно, можно сказать спасибо. Однако говорить о рабочей борьбе можно много и долго, можно даже в какой-то степени способствовать ее организации, но истинная суть позиции просматривается именно на примере отношения к реальному опыту результата победы рабоче-крестьянской революции. К сожалению, часто считается, что отношение к советскому прошлому - это всего лишь «история», которая не имеет никакого отношения к современности. На самом деле (и мы не раз повторяли это и повторим еще раз) отношение к советскому опыту социалистического строительства отражает реальное отношение к реальной власти рабочего класса, и потому споры о советском обществе носят не исторический, а практический характер. Именно в реальности, противоречивости, «некнижности» советского социализма заключается его практическая ценность. Ведь абстрактно мы все за социализм и за власть рабочих, но именно отношение к конкретной революции и её итогам (а СССР, безусловно, является главным результатом Октября и вообще наиболее масштабным опытом реализации марксизма) позволяет увидеть реальные, а не мнимые разногласия в вопросе о понимании социализма.
Не так давно нам случайно попался интересный текст, в котором современные представители так называемой «Открытой левой», написали статью под названием

«Что нам, левым, не нравится в советском?» http://openleft.ru/?p=3516

Статья, надо сказать, написана почти два года назад, но актуальность ее разбора ничуть не стала меньше, ведь все эти антисоветские штампы повторяются из раза в раз нашими «демократическими левыми» (нас, коммунистов, они любят именовать «авторитарными левыми»). В этом материале три представителя современного антисоветского «левого движения» высказывают, за что они «не любят СССР». Открывает тройку тех, кто «не любит СССР»
историк и публицист Илья Будрайтскис, отличившийся, пожалуй, наиболее выраженной либеральной ангажированностью своей критики.

Будрайтскис начинает с безапелляционного и бездоказательного утверждения, что будто бы «практически весь антисоветский дискурс в России от начала до конца измерялся личным или коллективным травматическим опытом». Выдвинув этот ложный тезис, наш историк-левак сетует, что «поколение, заставшее позднесоветский период, – так же как новое поколение, готовое принять травму предыдущего как свою собственную, – атакует сегодняшних левых как утопистов, мечтательных детей другого времени. Позиции этой атаки безупречны и неуязвимы – пустой конструкции и непоследовательным историческим оправданиям противостоят свидетельства живых людей, страдавших от поставленного на них эксперимента. Перед утверждением вроде – «вы говорите о социализме, а мы при нем уже жили» — оказываются бессильны любые объяснения, связанные с уточнением понятий: например, что брежневский «реальный социализм» не имеет никакого отношения к обществу социального равенства и самоуправления».

С этим сложно согласиться. Во-первых, Будрайтскис почему то забывает (то ли умышлено не упоминает) того факта, что куда большая часть населения оценивает жизнь в Советском Союзе (даже его брежневских времен) намного выше своего сегодняшнего положения. Иллюстрацией могут послужить многочисленные социальные опросы, которые даже сегодня, в условиях поливания помоями СССР и Сталина вот уже более 20 лет исправно называют Сталина самым «выдающимся руководителем» (чего стоит проект «Имя России»), а жизнь в советские годы считают гораздо лучше, честнее и качественнее сегодняшней. Не так давно левада-центр провел опрос, по результатам которого более половины россиян (52%) предпочли плановую экономику рыночной (http://www.novayagazeta.ru/news/1700447.html ). И это при агрессивной 25-летней пропаганде, внушающей, что рынку альтернативы нет, а плановая экономика «не эффективна». Неспроста сегодняшний правящий режим то и дело заигрывает с советскими ценностями, а иной раз и открыто способствует созданию консервативных «просоветских» организаций, лояльных режиму (чего стоит нашумевшая во время «болотных» протестов «Суть Времени»), не искореняет полностью советские праздники (оставляя оболочку, но удаляя революционный смысл как, например, в случае 23 февраля или 9 мая). Уж коли нашему историку трудно переспорить оппонентов из лагеря антисоветских диссидентов, пусть освежит в памяти слова тех, кто был доволен советской жизнью или, по крайне мере считал ее лучше сегодняшней, тем более, что таких людей большинство. Хотя обмен «свидетельствами очевидцев», на наш взгляд, не самый лучший способ исследования истины и переубеждения кого-либо, так как каждый очевидец будет ориентироваться на свой личный опыт, который неизбежно носит ограниченный характер.

Если начать разбираться, то многим из тех, кто не любил КПСС, по сути, не нравился не социализм, а его извращенная реализация, а точнее антикоммунизм в руководстве, который приводил к таким последствиям как бюрократизация, отрыв управляющих от управляемых и пр. Существуют и научные исследования честных авторов, которые говорят о том, что практически по всем показателям (начиная от выплавки чугуна и добычи угля и заканчивая уровнем потребления и длительностью жизни), Советский Союз намного обходил многие развитые капиталистические страны, не говоря уж о современной России.

Во-вторых, говоря о том, что «брежневский «реальный социализм» не имеет никакого отношения к обществу социального равенства и самоуправления», автор также лукавит. Безусловно, мы не собираемся оправдывать хрущевско-брежневский ревизионизм, который, в конечном счете, и привел советское общество к контрреволюции 1985-1993 годов. То что «брежневский» «реальный социализм» не соответствует марксистско-ленинским представлениям о низшей фазе коммунизма, бесспорно, но ведь полного стопроцентного соответствия никогда не бывает в истории, как ничего в истории не происходит в «чистом виде». Насколько соответствовало общество, возникшее в результате Великой Французской революции, идеалам либералов XVII-XVIII веков? И, тем не менее, это не мешает нам говорить о том, что капиталистическое общество состоялось, и те события, а также последующее развитие Европы (в том числе и правление Наполеона Бонапарта) внесли существенный прогрессивный вклад в становление и развитие капиталистических отношений, нанесли сильнейшие экономические и политические удары по феодализму. И полуфеодальная Российская империя в канун ХХ столетия тоже была капиталистической, несмотря на существенные феодальные пережитки. Говоря о советском обществе, важно понимать, что происходила борьба тенденций, что на протяжении всего советского периода сосуществовали и боролись между собой как ростки коммунизма, так и определенные неизжитые черты капитализма.

Для марксиста же вопрос заключается не в метафизическом сопоставлении реальности с теорией, а в учете того, какая из этих тенденций доминирует и какая тенденция набирает силу. С этих позиций можно сказать, что в советском обществе в 1960-е годы стала усиливаться капиталистическая тенденция, приведшая в результате к реставрации капитализма. Но констатируя эту тенденцию, признавая отрыв партийной номенклатуры от своего класса в те годы и частую подмену власти Советов властью партбюро, мы не должны обходить молчанием того факта, что в основном социализм построен был. Это выражалось в плановом управлении народным хозяйством, функционированием в форме государственной и колхозно-кооперативной общественной собственности на средства производства, механизме отзыва депутатов из Советов всех уровней, общественных фондов потребления и пр. Многое из идей марксизма о справедливом обществе удалось реализовать на практике. И социального равенства было в советские годы куда больше, чем сегодня в России, да и в любой другой капиталистической стране мира.

Игнорируя эти факты и говоря о том, что советское общество «не имеет никакого отношения к обществу социального равенства и самоуправления», Будрайтскис подпевает либералам в их антикоммунистической пропаганде. Во-первых, он тиражирует миф о «бесправном» и «тоталитарном» советском «реальном социализме», во-вторых, как бы подводит читателя к выводу о том, что и правда идеи социализма и коммунизма утопичны, раз даже такой масштабный опыт реализации идей марксизма как СССР, оказывается, «не имеет никакого отношения к идеям социального равенства». А что же тогда имеет отношение? Читатель вправе задать такой вопрос, и получится, что имеют отношение к социальному равенству либо абстрактные идеи, либо подкрашенная практика стран так называемого «цивилизованного капитализма», которые благодаря грабежу народов всего мира смогли на определенный промежуток времени обеспечить своим трудящимся сносный уровень жизни.

В итоге своих рассуждений, Будрайтскис делает вывод: «собственно главное, за что я действительно НЕ ЛЮБЛЮ советское, состоит в постоянном предательстве и дискредитации своего собственного изначального содержания. То есть главная проблема советского кроется не в тотальной амбиции языка, подчинившего себе реальность (как полагает, например, Борис Гройс), – но напротив, в постоянном насилии над этим языком, его девальвации и умерщвлении. Десятилетия насилия советской элиты над языком превратили его из орудия критики и восстания против любых элит в пустую форму, при помощи которой можно оправдывать любой произвол со стороны этих элит. «Классовая борьба» стала означать репрессии против несогласных, «демократический централизм» — торжество иерархии и обожествление вождя, «пролетарский интернационализм» — циничное прикрытие расширения внешнеполитического присутствия, а «интернациональный долг» — дымовую завесу прямых военных интервенций. Зияющая пустотность каждого из этих понятий позволяет успешно использовать некоторые из них и сегодня, когда от действительного советского наследия давно остались лишь руины; борьба «русского антифашизма» под красным флагом против «украинского фашизма» является тому мрачным примером».

Сам факт того, что главной причиной своей нелюбви к СССР автор называет не реальные противоречия в общественном устройстве, а «насилие над языком» отражает уровень понимания леваками происходящих в советском (да и не только советском) обществе процессов, а также степень овладения ими материалистическим пониманием истории. Но разберемся по существу сказанного им.

Мы тоже не любим предательство советских идеалов лидерами СССР, при официальных клятвах в «верности марксизму-ленинизму», но в отличие от автора называем вещи своими именами. Это что - фарисеи от общественных наук, преподававшие «научный коммунизм», «теорию развитого социализма», а вскоре ставшие петь басни о «правовом государстве» и «рыночном гражданском обществе» - советские? Это, что ли, оторванная от широких народных масс партийная верхушка, предавшая свой класс имеющая куда больше общего с подпольными миллионерами, чем с трудящимися СССР - советская? Казалось бы, здесь Будрайтскис прав, действительно отход от коммунистической идеологии и политики советским руководством был, но правомерно ли это называть это «советским»? На первый взгляд, кажется, будто мы просто придираемся к словам, но на самом деле спор о принципиальной сути вопроса. Сказав, что в советском ему не нравится расхождение между словом и делом, Будрайтскис тем самым признал (хотя прямо и не говоря об этом) негативные стороны советской реальности (при этом существенно гипертрофировав и усилив их, а некоторые и вовсе выдумав как, например, интервенцию и репрессии) закономерным следствием советской системы, а не результатом ее недостаточности и отхода от принципов коммунистической теории и практики руководством КПСС.

И в этом смысле «левые» смыкаются с либералами и всей антикоммунистической публикой, которые, не жалея сил, пытаются доказать, что потерпел поражение именно социализм, а не ревизионистское отступление от него, что потерпела поражение диктатура пролетариата, а не «общенародное государство», что потерпела поражение «командно-административная система социализма», а не «лечение социализма капитализмом». С этой точки зрения, все недостатки, имевшие место в советской жизни, - это именно результат чрезмерности социализма, а не его недостаточности. И тут левым бы впору четко заявить, что потерпел поражение не социализм в СССР, а ревизионизм КПСС, приведший к реставрации капитализма (объективные причины появления и распространения такого ревизионизма мы оставим для отдельного исследования, потому здесь не будем касаться). Но Будрайтскис вместо этого как настоящий антикоммунист и либерал приписывает все недостатки (как реально имевшие место, так и придуманные им) советскому строю! Ничего это не напоминает? Нам напоминает обыкновенные идеологические штампы махровых антикоммунистов.

С другой же стороны, было ведь и настоящее советское, не дискредитирующее себя. Были и первые пятилетки, и огромный рост культуры населения, и запуск человека в космос, и начало формирования принципиально новых отношений между людьми – отношений, где нет места хозяевам и слугам, нет места «черным» и «белым», а есть только товарищи в борьбе за лучшее будущее. Да, пусть со сложностями проходил этот процесс, пусть произошла реставрация, но сама попытка (при том, как бы кто ни говорил, но попытка во многом успешная) построить такое общество – это уже повод гордиться Советским. За 25 лет капитализма не было решено ни одной задачи, которая бы не касалась напрямую благосостояния буржуазии. В то время как за сопоставимый временной промежуток после Великого Октября до Великой Отечественной Войны были созданы основы социализма, плодами которого мы в значительной степени пользуемся до сих пор (многие разработки, станки, техника советских времен вытягивают остатки науки и производства современной РФ). Именно наш социализм заставил пойти на уступки западных капиталистов, которые, испугавшись надвигающейся революции, спешно слепили модель «социального государства», которую, впрочем, после развала СССР уже успели изрядно демонтировать.

И как вывод Будрайтскис пишет, что «сегодня задача состоит не в том, чтобы вернуть доверие к набору марксистских определений, но в том, чтобы преодолеть колоссальный разрыв между языком и молчащими, неописуемыми социальными феноменами, который установился в результате деградации и краха советского общества».

Уж не знаем, какой там «язык молчит» о «неописуемых социальных феноменах», но наш марксистский язык вполне справляется с описанием современной капиталистической действительности, и задача сегодня состоит не в том, что бы «найти язык» для «описания социальных феноменов» (сама по себе постановка вопроса в таком виде отдает либеральной шизофренией), а в организации рабочего движения и соединении его с марксизмом.

Вторым «нелюбящим СССР» леваком выступил историк искусства, художественный критик Глеб Напреенко.

С самого начала он сетует на то, что одной из проблем СССР была «вера в возможность тотального знания об обществе и о всеобщем благе, вера в возможность научного и разумного понимания общества как целого… Лакан называл такое функционирование общества, где центральным полагается место всеобщего и абсолютного знания, университетским дискурсом... Такой “университетский дискурс” действительно обеспечил огромный скачок грамотности и народного просвещения, высокий авторитет наук, особенно наук точных, возможность построения масштабных социальных архитектурных проектов. Однако проблема этого дискурса в том, что он исключал из центрального места в жизни общества человеческий субъект и человеческие отношения, все более вытесняя их на периферию, в повседневный деполитизированный быт».

Как известно, с самого начала Маркс и Энгельс стремились к победе общества, в котором не будет места рыночной стихии, люди смогут сознательно организовать планомерно развивающееся хозяйство, в результате чего человек перестанет быть заложником внешней стихии непознанных им общественных отношений и превратится в хозяина своей судьбы. Стремление к познанию истины, в некотором роде «культ знания», «культ истины», стремление к объяснению объективных закономерностей и было нужно для того, чтобы человек перестал быть «винтиком системы», а превратился в активно действующий, познавший законы развития, самостоятельный субъект истории. Собственно говоря, марксистское понимание свободы исходит из того, что свобода - это господство над обстоятельствами, а не просто возможность делать, что в голову взбредет. Но чтобы такое господство достигнуть, необходимо познание окружающей действительности с тем, чтобы иметь возможность воздействовать на нее и планировать свою деятельность. Казалось бы, что тут неясного?

Но нашему левачку это не по душе. Он видит в стремлении к познанию объективных закономерностей развития общества нивелировку личности, ущемление «человечности». Опять же волей-неволей начинаешь думать, не напоминает ли эта риторика либеральные воззрения, согласно которым стремление планировать и познавать законы развития «загоняет индивидуальность в угол», а категория истина вообще перестает быть нужной? Весь современный буржуазный «дискурс» как раз направлен на критику планирования (притом, что для себя в своих крупных корпорациях буржуи не отказываются от применения плановых методов управления), критику познания истины как таковой (особенно тут отличается неопозитивистская философия). Вместо этого массам предлагают хаотичную стихийную жизнь, подчиненную сиюминутному выживанию и мнимому «успеху», постоянной погоней за наживой, а кому всего этого не достается – опиум религии. Для более «продвинутых» под видом «гуманитарных наук» подают бесконечный спектр «мнений», каждое из которых «имеет право на существование», без цели познать истину. Не трудно понять, кому выгодно это и к чему оно ведет. Таким образом, в этом вопросе «левые» антисоветчики выступают заодно с правыми, а значит, желая того или нет, осуществляют идеологическую обслугу господствующих классов.

Другое сложное наследие СССР, которое нам досталось, по мнению Напреенко связано с тем, что «Советский Союз не позволял социализму в мире обрести какие-либо иные полюсы, экономические и идеологические, автономные от его власти; самый известный пример этому — ввод танков стран Варшавского договора в Прагу в 1968 году. Из-за такого дефицита автономии воронка, образовавшаяся после того, как СССР пошел ко дну, затянула в себя слишком много связанных с ним левых сил и создала ощущение тотального краха левого проекта. Говоря иначе, проблема, о которой идет речь, это проблема децентрализации. И если, говоря об “университетском дискурсе”, я говорил о централизации внутри одной страны, то здесь — о централизации в мире в целом.

И так же, как в масштабах мира крушение СССР привело к сильному ослаблению левого движения, так и в масштабах России существование, а потом крушение СССР привело к краху концептов, которые были к нему привязаны усилиями советских идеологов: солидарность, равенство, утопия, социализм, коммунизм… Людям сегодня необходимо осмыслить, что солидарность — не то же самое, что конформизм, равенство — не то же, что уравниловка, а мысль о радикально ином будущем — не обязательно пустословие или опасное прожектерство. Таковы последствия советской идеологической монополии и сверхцентрализации».

Опуская особенности международных отношений стран социалистического лагеря, которые не обходились без своих трудностей, а также современные проблемы, связанные с политической и мировоззренческой оболваненностью значительной части населения (от того и приходится пояснять, что «равенство» это не тоже самое, что «уравниловка», а «солидарность» не тоже самое, что «конформизм»), остановимся на главном, а именно том явлении, которое автор выдает за первопричину всех невзгод – на централизации.

Централизация, которую автор выдает за чуть ли не основную причину всего негатива, что был в СССР, на деле, является следствием тяжелейших условий становления низшей фазы коммунизма сначала в отдельно взятой стране, а затем в группе стран, не являющихся к моменту социалистической революции капиталистически развитыми. Эти условия породили необходимость централизма, в какой-то степени, в ущерб демократизму, однако сразу зададимся вопросом: а могло ли быть иначе? Приблизил ли бы нас абстрактный «лево»-либеральный «демократизм» к целям социализма? Думается, вряд ли.

С другой стороны, централизм, как и демократизм, понятия классовые. В руках власти рабочего класса централизм может служить хорошим инструментом для пролетарской демократии. Ленин, прекрасно понимая это, утверждал в работе «Основные задачи советской власти», что «всякая крупная машинная индустрия — т.е. именно материальный, производственный источник и фундамент социализма — требует безусловного и строжайшего единства воли, направляющей совместную работу сотен, тысяч и десятков тысяч людей. И технически, и экономически, и исторически необходимость эта очевидна, всеми думавшими о социализме всегда признавалась как его условие. Но как может быть обеспечено строжайшее единство воли? — Подчинением воли тысяч воле одного» (В.И. Ленин. Избранные произведения. Том 4. Издательство ЦК ВКПб, 1933. С. 258). Далее, он говорил: «Это подчинение может, при идеальной сознательности и дисциплинированности участников общей работы, напоминать больше мягкое руководство дирижера. Оно может принимать резкие формы диктаторства, — если нет идеальной дисциплинированности и сознательности. Но, так или иначе, беспрекословное подчинение единой воле для успеха процессов работы, организованной по типу крупной машинной индустрии, безусловно необходимо» (там же). Аналогичные мысли высказывал и Ф. Энгельс: «Желать уничтожения авторитета в крупной промышленности, значит желать уничтожения самой промышленности — уничтожения паровой прядильной машины, чтобы вернуться к прялке» (Ф. Энгельс «Об авторитете». Маркс и Энгельс. Сочинения. Издание 2-е, Том.18).

Таким образом, мы видим, что Ленин и Энгельс прекрасно понимали объективную экономическую основу сохранения определенной централизации и «авторитарности» управления, что не мешало им при других условиях критиковать ее, указывая на опасные стороны бюрократизма.

Именно поэтому важно не просто констатировать то, что «централизация подмяла советы», а показывать эволюцию этой централизации, показывать, что в разные периоды развития советского общества централизация играла неодинаковую, а порой противоположную роль. Если в 1930-50-е годы сверхцентрализация управления позволила создать основы социалистического общества и восстановить страну после самой разрушительной в мире войны, то в 1970-80-е годы политическая централизация во многом копала могилу социализму и создавала условия для реставрации капитализма и диктатуры буржуазии. Более того, политическая централизация в определенной степени порождала экономическую децентрализацию, когда оторвавшийся от трудящихся правящий слой зачастую начинал ориентироваться на «подпольных миллионеров», а практика корректировок планов становилась обыденной. В этом смысле, если уж и говорить о сверхцентрализации, которая что-либо «сковывала», так это о политической централизации, в экономике же централизации остро недоставало.

Не прослеживая классовых изменений, изменений в развитии техническо-технологического базиса советского общества и производственных отношений, определить, когда централизация «хорошо», а когда «плохо» - невозможно. Однако, так ставят вопрос марксисты, но что «левым» до диалектико-материалистического подхода к истории, когда есть «дискурс свободы» и «дискурс централизма», и все можно уложить в эти два «дискурса»: или «дискурсируешь» за одно, или за другое, третьего не дано. Централизм - это «плохо», это «отчуждение», «суперэтатизм», а свобода и децентрализация - это «хорошо». В таком случае можно не утруждать себя диалектическим подходом к социалистическому советскому обществу как к борьбе тенденций, а просто констатировать, что «централистская партия подмяла советы, и это плохо». Думать не надо, все просто и ясно, а главное в русле неолиберального «модного» и «современного» «дискурса», в «догматизме» и «ретроградстве» точно никто не обвинит.

Третьим антисоветчиком от «левых» стал Сергей Решетин, публицист, профсоюзный работник.

Итак, «что плохого породил СССР, с чем мы имеем дело до сих пор?» - спрашивает Сергей Решетин. И отвечает: номенклатура и «вытравливание низовой демократии». По первому пункту он конкретно не поясняет, почему именно СССР породил номенклатуру. Вроде как из истории всем известно, что под другими названиями (бюрократия, чиновничество и пр.) пресловутая «номенклатура» существовала задолго до появления СССР и существует во всех странах и будет так или иначе существовать, пока существует классовое общество и государство как особый аппарат управления и принуждения. По второму пункту приведем полностью его высказывание (о «вытравливании низовой демократии») и прокомментируем.
Решетин пишет: «Вытравливание низовой демократии.

Мы очень много обсуждали, почему в России недостаток низовой самоорганизации; почему протестуют мало и, скорее, не требуют, а выпрашивают у власть имущих блага написанием различных жалоб, устанавливая с ними персональные неформальные отношения. Настолько, что эти темы уже успели навязнуть на зубах.

Но как же наша страна докатилась до такого после потрясшего весь мир 1917 года, ставшего ярчайшей вспышкой низовой демократии? При Сталине была физически уничтожена традиция революционной интеллигенции и вот сегодня у наших интеллектуалов модно быть снобами, а по любому поводу вставлять филиппики про «быдло» и «совок». Бюрократический аппарат советского государства проникал во все сферы жизни общества, и вот все практики низовой демократии выкорчеваны на корню, люди на массовое политическое действие не готовы, разве что кинуть бюллетень в избирательную урну. И вот в начале 1990-х правительство Гайдара проводит шоковую терапию, и в России, как и в Чили, Польше и других странах, если верить Наоми Кляйн, на годы вперед возникает повальная общественная апатия. Так что, пожалуй, удивительно обратное: как, несмотря на двойной проигрыш: на провал советского революционного проекта и на 1990-е, – наше общество всё же продолжает поднимать голову».

Как мы видим, Сергей Решеткин снова повторяет либеральные штампы. Ведь это именно либералы склонны объяснять пассивность современного российского общества «советским Сталинским наследием», либо «бюрократическим аппаратом». Из этой логики вытекает то, что нужно «ослабить вожжи государства» и «провести реформы» (разумеется, известной направленности) и все станет на свои места. Между тем, мы будем более точными и отметим ряд нестыковок «левого» антисоветчика.

Во-первых, неверно считать, что при Сталине была уничтожена революционная традиция. Более того, эта революционная традиция (а именно те коммунистические элементы в КПСС) оставалась, и представители этой традиции возглавили сопротивление контрреволюции 1985-1993 гг. Да, пусть это сопротивление потерпело поражение, но оно было весьма массовым, а кое где проходило и с оружием в руках (как, например, в Таджикистане Комдвижение Таджикистана ).

Во-вторых, акцентируем особое внимание на том, что пресловутая «апатия» началась не сразу после развала Советского Союза, а в нулевых годах. К тому времени уже успело подрасти поколение, выращенное на буржуазных ценностях, не знавшее вовсе жизни при социализме, либо заставшее ее в глубоком детстве. И именно это поколение, воспитанное на «идеалах свободы и демократии» начало проявлять поразительную апатию к политике. Если же говорить о поколениях сталинских лет, которые, по словам буржуазных пропагандистов, выросли «при тоталитаризме», «приучены к рабству», то там ситуация совершенно иная. Именно в 1990-е годы, когда протестовали советские и по возрасту и по самоидентификации люди, протестная активность была выше, организованнее и намного осмысленнее по сравнению с тем же «болотом», которое проходило под крайне умеренными утопическими буржуазно-демократическими лозунгами. Получается, что не при Сталине прививали апатию, а при «демократических переменах».

В-третьих, апатия во многом - следствие атомизации общества. В капиталистическом обществе конкуренция, к сожалению, распространяется не только на капиталистов, но и на трудящихся, а что самое досадное, на межличностные отношения. «Человек человеку волк» – не просто лозунг, которым в советские времена описывали капиталистическую реальность, а вполне закономерное следствие всепроникающего влияния товарно-денежных отношений во все сферы жизни общества. А с учетом пропаганды, воспитывающей индивидуализм и чинопочитание неудивительно, что в итоге мы имеем апатию в обществе, но апатия эта возникла не как итог советского социализма, а как итог капиталистического развития России, хотя и привычка к социалистическому государству тоже имеет место, но не она определяет положение вещей. Иное дело, что многие и правда по привычке надеются на государство, считая, что оно (государство) должно помогать и обеспечивать гражданам достойный уровень жизни. Но и эта черта является опять-таки следствием хорошей социальной политики советского государства, которая обеспечивала человека труда бесплатно тем, что в «развитых» капиталистических странах нужно было брать силой. То есть люди не борются не из-за того, что из них вырастили «рабов», а потому что привыкли к человеческому отношению к себе со стороны государства и по инерции продолжают наивно рассчитывать, что современное буржуазное государство РФ в чем-то будет действовать как СССР.

Подводя итог разбору, можно сделать следующие выводы:

1. Леваки по факту стоят на немарксистских позициях. Это проявляется в абсолютизации негативных черт СССР и централизации, которая хоть и имела место в нем, но не была определяющей. Леваки показали отсутствие даже попыток диалектически проанализировать противоречия советского общества. Отсюда и ставка на децентрализацию, восприятие «административно-командных мер» исключительно в негативном ключе, хотя именно пресловутый централизм помог в кратчайшие сроки пройти Советскому Союзу за 10 лет путь, который другие страны проходили столетия.

2. В своих суждениях про СССР леваки в основном повторяют либеральные штампы, придав им «причесанный», более осторожный вид. Таким образом, отношение подобных «левых» к реальному опыту прихода к власти рабочего класса и реально существовавшим социалистическим отношениям скорее негативное, чем позитивное. Из этого следует, что «левые» они только на словах, но в отношении к реальному и наиболее масштабному опыту реализации левых идей они вплотную смыкаются с правыми.

3. Левакам свойственна политическая ориентация на либеральный «дискурс» в отношении советского общества, который проявляется в «осуждении тоталитаризма», абсолютизации буржуазного понимания прав человека. На практике это отражается в стремлении встраиваться в хвост к либералам, когда речь заходит о переломных политических моментах. Это и «болото» 2011-2013 гг. в России, когда леваки-антисоветчики пошли за либералами, не организовывая им никакого противодействия, превратившись, по сути, в «левый хвост правых». Это и современная косвенная поддержка киевской хунты и использование в адрес антифашистов Донбасса таких чисто либеральных слов как «сепаратисты», «террористы», а в приватных беседах от представителей «лево-либерального дискурса» можно услышать и о «ватниках» с «колорадами» (мы сейчас не ведем речь конкретно о рассматриваемых выше авторах)..

4. Все это позволяет ответить на вопрос в заглавии. Наше презрение к «левым» (а точнее - к левакам) в вопросе оценки советского социализма состоит в том, что они, используя левую фразу, заигрывая с мечтой о «хорошем социализме», на практике отрицают реальный опыт власти рабочего класса, встраиваются в хвост буржуазным силам, помогают либералам в их идеологических атаках на социализм. И что еще более интересно, так это то, что леваки смыкаются с «красными консерваторами». Одни («красные консерваторы» типа Кругиняна) спекулируют на реальном опыте социализма, вытравливая из него все подлинно социалистическое и революционное, другие же (леваки) спекулируют на мечте об обществе без эксплуататоров и угнетения на словах, а на деле повторяют либеральные штампы деструктивной критики реальной попытки подобное общество построить. Как итог: и одни, и другие работают на различные группировки буржуазного класса и становятся хвостовым звеном у правых идеологических и политических течений, препятствуя делу социалистической революции и социального освобождения трудящихся.

http://rkrp-rpk.ru/content/view/14521/1/

Автор: Редакция от 24-06-2016, 17:29

Рубрика: Новости / Идейная борьба

Администрация сайта www.klassprof.org не несет ответственности за содержание комментариев читателей. Вся ответственность за содержание комментариев возлагается на комментаторов.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.